Эпоха Шабан-кади Ободинского (XVII в.) в истории Аварии PDF Печать E-mail
Автор: Тимур Айтберов   
27.02.2012 09:02

На Хунзахском плато, можно сказать, в центре его стоит традиционно крупное, если брать по горско-кавказским меркам, аварское сел. Обода (Г1обода). Расположено оно на землях благодатных, - относительно тех, что имеются у большинства селений данной дагестанской территории – в нескольких километрах от «города» Хунзаха, который является историческим центром аварского народа.

Последний служил, кстати, одновременно, еще и столицей аварской национальной государственности, причем, как доисламской, так и мусульманской. Жители Обода выделяются, в течение, причем, уже нескольких столетий, особой преданностью установлениям мусульманской религии, своим старанием придерживаться исламского образа жизни. Сейчас мы ясно видим это, но, однако, и ХХ в. – в эпоху силового насаждения безбожного атеизма на бескрайних просторах СССР, что практиковали тогда марксисты – вышесказанное было заметным для очень многих.

Земли сел. Обода, представляющие собой прекрасные горные пастбища и пашни, которые давали относительно хорошие урожаи, позволяли – по своей общей площади и потенциальному плодородию – кормиться на них, примерно, двум-трем сотням традиционных семей. Так, в 1828 г. ободинцев было, по данным ханского двора, 250 дворов. В начале же ХХ в. численность, как пишут русские чиновники, достигла 283-х дворов, после предыдущего уменьшения ее примерно до 180 дворов, вследствие тягот сорокалетней Кавказской войны и событий эпохи Имамата 1877 г.

В прошлом данный населенный пункт плато считался центром отдельной, причем сильной и достаточной влиятельной, общины горцев. В конце XIX в. она, являя собой маленькую волость, состояла из трех близкорасположенных пунктов. Были же это: два маленьких населенных пункта (Гозоколо и Гортколо), образовавшихся на базе хуторов-кули («на хуторе» – колоб), а также их «метрополия», в которой проживало больше сотни семей, состоявшая из двух крупных частей. Назывались они «Солнечная Обода» и «Теневая Обода», внутри чего выделялись шесть кварталов, названия которых звучали: «Внутри крепостной стены» (Буцраниб), «В укрепленном месте» (Шулелъ), «Около озера-пруда», «На холме», «Ругуджинцы» и «Гулузул авал».

Среди ободинцев прослеживается два элемента, один из которых можно охарактеризовать как коренной, а другой чисто условно, как переселенческий. Последний представлен давнишними выходцами из сел нынешних Ахвахского (сс. Ингердах и Местерух), Гунибского (сел. Ругуджа), Унцукульского (сел. Кахаб-росо) и Цунтинского (сел. Бежта) районов Дагестана. Не исключено, кстати, что часть таковых является природными ободинцами, чьи предки, однако, ушли когда-то на чужбину, а затем возвратились в родные места через несколько поколений.

Населяли ободинцы территорию, на которой стояла в доисламскую эпоху христианская часовня – гатан (урочище Гьат1антурухъ), земли авароязычные где мусульмане, как возможно и их предшественники на религиозном поприще, имели: башню-си (холм Сивугох1), крепостную стену – буцур (холм Буцрани), какие-то укрепления-шулатли, возведенные против врага (местности Шулелъ и Шулалъул майдан).

Ободинцы приняли активное участие в Кавказской войне, в качестве воинов имама Шамиля. Кое-кто из них даже вошел в местные анналы эпохи газавата, ибо тогда показал себя большим горцем. В короткое, по протяженности, время Имамата 1877 г. вел активную агитационную работу в пользу вооруженного выступления против гнета царизма – правда не принесенную особо больших результатов – накшбендийский шейх Мухаммадхаджи Ободинец (Г1ободияв), в связи с чем власти намеревались его репрессировать; умер в эмиграции на территории Османской империи. Ободинец Сиражудин (умер в 1914 г.) посвятил свю свою жизнь пропаганде столпов ислама, сохранению и развитию дагестанских языков, - в противовес политике русификации, которая процветала в пределах Империи со второй половины XIX в., - и исламских ценностей в дагестанские народные массы. Объектами особого внимания этого талантливого, образованного и умного человека были: аварцы, на которых он воздействовал при помощи своего монументального сочинения Бустан Аваристан; даргинцы (при помощи Бустан Цудахар, которой написан был Мухаммадом Хаджалмахинским – сыном Абдулазиза, на базе текста Бустан Аваристан, при участии ободинца Сиражудина); кумыки (совместно с известным кумыкским литератором и религиозным деятелем Шихаматом-кади Эрпелинским подготовил Сиражудин Ободинский, в начале ХХ в., книгу на кумыкском языке Сапар елдаш ахырат гъурдаш); лакцы (при помощи текста Бустан Газикумух).

Гордостью сел. Обода является их ученый земляк живший примерно 350 лет тому назад, то есть в то время когда северо-восточнокавказская территория, расположенная к югу от Терека и Сунжи, числились шиитского Ирана в пределах, где правили шах Абас II (1642-1666 гг.) и шах Сулейман (1666-1694 гг.). При этих двух правителях Иранская империя Сефевидов находилась, кстати, в состоянии экономического процветания вела бурную морскую торговлю с Западной Европой, развивались иранские ремесла, велось большое строительство, прокладывали дороги для ведения сухопутной торговли, причем предпринимались меры для обеспечения на них безопасности, - как купцам с их караванами, так и простым путешественникам. – продолжалось развитие персидской мусульманской культуры, имевшей достаточно глубокие корни. Такой разворот в экономической и культурной сферах не мог, понятно, не затрагивать и территории Дагестана, где при названных шахах иранская власть была, между прочим, особенно заметной и ощутимой.

Вышеназванным ободинцем – кстати, не просто горским ученым, но и крупным общественно-политическим деятелем Восточного Кавказа – был Шабан-кади, сын Исмаила. Этого человека, родившегося и выросшего в сел. Обода, на заболоченном Хунзахском плато, дагестанская традиция считает древнейшим мусульманским ученым из числа аварцев, хотя, конечно, это далеко не так. К примеру, в 70-е годы XIV в. жил на плато переписчик арабских рукописей Адам – праправнук некого Хунзаха; под 1485 г. упоминается «кадий эпохи» Алимирза Андийский; в 70-е-80-е годы XVI в. переписывал арабские книги по праву Али – сын Хачака –Хунзахский, товарищем которого был, по линии науки и переписки книг, Мухаммад Согратлинский; в те же 80-е годы XVI в. содержал в Аваристане, причем, скорее всего, в Хунзахе популярное тогда медресе «кадий эпохи» Мухаммад – сын Ибрахима. Шадинский, однако, при всем этом – время его активной жизни падает, кстати, на годы правления, когда готовилось, исподволь, будущее возвышение этой державы, а в Европе и на Востоке шли великие войны за территории, перевороты и революции – сумел заметно выделиться на фоне перечисленных выше мусульманских ученых аварской национальности, также как и иных, усвоившихся арабский язык и исламские науки: своими природными талантами, приобретенными в ходе учебы ценными знаниями, общественно-политическим тактом, умением правильно действовать в существующих условиях и т.д. Нельзя здесь не отметить и того, что дети Шабана Ободинского, а также часть более отдаленных его потомков – показали себя в горах Дагестана – своими трудами, написанными во славу мусульманства на Восточном Кавказе и благородным, в высшей степени примерным поведением, соответствующим исламским стериатипам, что, кстати, получило высочайшую оценку со стороны авторитетных современников, - птицами высокого полета или, как минимум, личностями более чем ординарными.

Глава I.

Предки дагестаноязычных народов – будучи отчасти, возможно, язычниками, отчасти зороастрийцами, а отчасти христианами, - ознакомились с исламом еще в середине VII в., то есть в годы правления «праведного» халифа Османа ибн Аффана, происходившего из рода Омеядов. Тогда, а точнее – в 654/55 г., одно арабо-мусульманское войско, продвигавшееся через Восточную Грузию, во главе которого стоял Хабиб ибн Маслама ал-Фахри, вступило на земли закавказских аварцев, то есть в пределы закавказской Дидоэтии (ныне грузинские села Сабуэ и Шилда) и Закатальского округа если брать тут по административному делению которое было принято в Российской империи конца XIX-XX вв. Другое же арабо-мусульманское войско – шедшее по Прикаспию, но во главе с Салманом ибн Рабиа ал-Бахили, прибыло тогда в Лезгистан, откуда оно дошло затем до Дербента.

С точки зрения физической географии, а также всего комплекса культурных проявлений в их традиционных формах, выделяются в регионе исконного проживания дагестаноязычных народов две основные зоны. Это, во-первых, бассейн Самура, то есть сердце Лезгистана, а также прилегающие земли, - находящиеся в пределах, как Северного Кавказа, так и Закавказья - на которых проживают этносы лезгинской языковой подгруппы. Во-вторых же, обрисовывая тут названные зоны, которые допустимо уподобить «культурным кругам» этнологии, упомянуть необходимо Сулакский бассейн, где традиционно проживало – точнее укрывало семьи от чужеземных врагов - большинство аварцев и даргинцев, а также близкородственные им лакцы. Исламизацию первого речного бассейна, опирающегося на Самур и его притоки, как и значительной части Дахадаевского и Каякентского районов современной Республики Дагестан – территорий близких к исламскому центру Дербент - датировать можно, в конечном итоге, IX-X вв. Во втором же бассейне, то есть на горных землях, лежащих вокруг берегов бурных реках образующих Сулак, названный процесс даже начался гораздо позднее указанного времени. Тем более касается это его завершения.

Впервые арабо-мусульманские войска, под командованием Джараха ал-Хаками, военачальника прославившегося ранее в Средней Азии, а затем и полки знаменитого на Востоке полководца Масламы ибн Абд ал-Малика, проникли в Сулакский бассейн в 20-е – начале 30-х годов VIII в. Точнее, они оба и их солдаты побывали тогда на берегах Казикумухского Койсу, где стоит лакский «город» Кумух, на границе с Аваристаном, В тот раз они пришли в названный бассейн, где стоят аулы аварцев, даргинцев и лакцев, с Прикаспийской равнины.

По прошествии нескольких лет, а именно – в 739/40 г., завоевал земли лакцев, аварцев и даргинцев корейшит Марван ибн Мухаммад. Он совершил данное деяние, учтя особенности дагестанского ландшафта, в левобережья Алазани - пройдя по горной дороге ведущей из Закатальского округа, то есть из восточного Закавказья, в верховья Самура оттуда на Кумухское плато, оттуда на Хунзахское плато, а уже оттуда в верховья р. Гамри-озень. Туда этот Марван и его воины проникли, по-видимому, через земли акушинцев. Дальнейший путь арабо-мусульманского войска по территории современного Дагестана, по которому оно шло в 739/40 г. под командованием корейшита Марвана ибн Мухаммада, пролегал в направлении из Южного Дагестана. Итак, из Гамри-озеньского речного бассейна, населенного дагестаноязычными даргинцами и тюркоязычными ныне кумыками, который находится за пределами Сулакского бассейна - в так называемом Внешнем Дагестане, Марван – кстати, в будущем (с 744 г.) последний халиф из знаменитой династии Омеядов (VII-VIII вв. н.э.) – и его арабские воины, понятно, что мусульмане, пришли тогда, в конце концов, в Дербент.

Итогом похода Марвана Омеяда в горы и предгорья Дагестана было практически полное подчинение исламской империи данной восточнокавказской территории и в том числе Аваристана, который являлся ядром крупного государства, которое арабо-мусульманские авторы эпохи «ренессанса» (IX-X вв.) обозначали термином «Сарир» (в значении Плато-? Т.А.). Аварские правители обязались, в конце 1-й половины VIII в., поставлять ежегодно мусульманам – в их северо-восточнокавказский центр Дербент зерно, крупный рогатый скот и по несколько сотен молодых и красивых рабов, как мужского, так и женского пола. В основной массе своей данная молодежь и ее будущие дети предназначались, скорее всего, к воспитанию в мусульманских семьях, с целью последующей отправки их в аварские горы, где бы задачей была помощь в исламизации населения Сулакского бассейна. При этом, однако, часть данной группы аварского населения (VIII в.) попадала, несомненно, в гвардейские части и гаремы, а также на «черную» работу в статусе рабов-военнопленных.

Сохранялась обозначенная ситуация, по всей видимости, около ста лет до первых десятилетий IX в., самое большее. Дело в том, что уже в начале эпохи Аббасидов произошло, с одной стороны, возрождение иудейского государства Хазария, чьи центры располагались тогда в Нижнем Поволжье, которое распространило свою власть на северокавказские и, в том числе, северодагестанские степи и, может быть, на предгорья. С другой же стороны, в связи с кризисом центра Халифата, - в это, примерно, время, точнее – к началу IX в., арабо-мусульманская государственность сохранялась, с большим трудом даже в пределах Дербентского укрепленного пояса, простиравшегося, как известно, от морского берега до Табасарана. К указанному выше времени власть мусульман, над землями Сулакского бассейна с аварским населением, осуществлявшаяся ими ранее из города Дербента (после 739/40 г.) была, таким образом, ликвидирована.

Можно, конечно, допустить, что в VII-VIII вв., или даже в начале девятого столетия, видя военную мощь арабо-мусульман и соответственное распространение их политической власти на Кавказе, а также – экономическое и культурное процветание мусульманской цивилизации отдельные лица из числа аварцев, как и из других дагестанцев, принимали ислам. Это могли быть люди, - в количеством отношении, несомненно, малочисленные – которые обращались к исламу, как из идейных, так и из меркантильных соображений, что, наверное, более вероятно. Соответственно, мусульмане среди носителей аварского языка, вполне могли появиться уже в 654 г., а особенно – после событий 739/40 г., когда Аваристан был покорен, правда, на относительно недолгое время, арабо-мусульманами, во главе которых стоял корейшит Марван ибн Мухаммед, и обложен ими тяжелыми повинностями в пользу Халифата.

После того, как в аварской по языку части Закавказья – на территории Закатальского округа императорской России – утвердились в качестве князей таронские Багратиды (2-я половина VIII в.), то есть армяне, а военно-политическая власть мусульманской империи, существовавшей ранее в горах Сулакского бассейна и на прилегающих к нему с востока предгорьях, исчезла, произошли перемены в судьбах предполагаемых первых мусульман Аваристана. Каких-либо достоверных фактов доказывающих их существование (VII-VIII вв.), конечно, не имеется, как то же отмечалось выше, однако, общий ход исторических событий позволяет, думается, допускать их наличие там. Такие люди могли проживать тогда вокруг опорных точек Халифата, в местах, где стояли, предположительно, арабо-мусульманские гарнизоны на Хунзахском плато, в верховьях Самура (сс. Кусур, Кыргыл и т.д.) и на подступах к Кумуху, а именно – в Андалале и в таких чародинских зонах как Мукратль, Рисор, Тленсер. Существовали ранние мусульмане-аварцы, правда, в виде крайне малочисленных горских общин. Когда же произошло, в первые десятилетия IХв., вышеназванное, несомненно, фундаментальное для истории Восточного Кавказа событие – ликвидация в дагестанских горах военно-политической власти Халифата Аббасидов - названная категория людей то есть мусульмане аварской национальности, частично была истреблена теми местными жителями, которые оставались на прежних идеологических позициях, а частично ушла в Дербент или Гянджу, или в Шемаху. Там эти аварцы-мусульмане подверглась с течением времени полной арабизации и иранизации, и, таким образом, исчезли для своего народа.

Во второй половине IX в. Аваристан, как и иные дагестанские территории, управление которыми производилось тогда из Хунзаха, являлась в глазах восточнокавказских мусульман – жителей зоны г. Шемаха и зоны г. Дербента - «страной неверных», по причине чего они начинают совершать туда с 861 г. военные походы, причем в основном успешные. Организовывали их, - в годы правления в Багдаде халифов из династии Аббасилов, например, ал-Мутамида - привлекая для этого людей родом из далеких стран, восточнокавказские правители мусульманского вероисповедания, столицами которых были такие известные города как Дербент и Шемаха.

Война, между аварцами, в среде которых, кстати, все больше и больше укреплялось христианство, с одной стороны, и между мусульманами, опиравшимися на названные города – с другой, проходившая, в форме – следует указать - набегов друг на друга, продолжалась и в последующим. При этом, однако, по мере ослабления военно-политического могущества мусульманской государственности в пределах Ближнего и Среднего Востока – в его главных центрах, расположенных вдали от Кавказа, перевес в силе и, соответственно, военная активность переходили, уже с начала Х в., от мусульман Дербента и княжества Ширван (столица г. Шемаха) к «неверным» Сулакского бассейна, руководимым из Хунзаха. То объективное обстоятельство же, что указанное изменение в соотношении сил между мусульманами и «неверными» горцами проследить можно по летописям составленным в среде восточнокавказцев, что важно - приверженцев мусульманской веры, наводит на мысль о значительности данного факта. Преобладание аварцев-христиан чье государство считали арабо-персидские ученые, кстати, видной частью Византийской империи, над обитателями главных, как и прочих исламских центров Восточного Кавказа было в X и, частично XI вв, явлением, по всей видимости, заметным для многих

В середине XI в. огромный по территории, потенциальной могучий, но при этом, однако, раздробленный на крупные и мелкие государственные образования, и в силу данного фактора, заметно ослабевший мусульманский мир вновь объединяется. Осуществление этого, если брать конкретно, тюркоязычных огузов, обитавших первоначально в низовьях р. Сыр-Дарья, которые взяли в свои руки в начале Иран, а затем Ирак, Закавказье и Малую Азию, действуя тут под руководством знатного рода Сельджукидов. Примерно в это же время, когда шел по Востоку названный выше важный исторический процесс, мусульмане, которые пришли в дагестанские горы из Шемахи, захватили лакскую общину Кумух, состоявшую тогда из трех, как минимум, небольших поселений – один из важнейших, в силу своего местоположения, районов Сулакского бассейна. К рубежу XI-XII вв. н.э. кумухцы – обитатели созданного, несколько раньше, ираноязычными и лезгиноязычными ширванцами исламского «центра», стоявшего на подступах к христианскому Аваристану – приняли мусульманство. Сделала это данная часть лакского народа по своей воле, причем, выраженной коллективно, что весьма важно.

К рубежу XI-XII вв. в Кумухе – стратегически важной и, одновременно, относительно доступной местности дагестанских горскопилось значительное количество мусульман . Были среди них, как этнические дагестанцы, так и люди пришлые – происхождения арабского, персидского, а возможно также курдского и тюркского. Среди них присутствовали тогда, по-видимому, и те, кто претендовали на принадлежность к арабскому племени корейш обитавшему изначально в Мекке, и даже - на происхождение от Пророка; да благословит его Аллах и да приветствует! В этой солидной массе людей, в рядах которой находилось, несомненно, много лакцев, придерживавшихся уже мусульманской религии, и появился, в вышеназванное, примерно, время, - традиционная дагестанская датировка, отраженная в Тарих-Дагестан, которая, кстати, подтверждается хунзахским эпиграфическим материалом – некий Абумуслим. Судя по конкретным делам этого человека, он был талантливым проповедником, политиком который опирался в своей деятельности на принцип учета местных реалий, и полководцем - знатоком приемов горной войны в условиях Восточного Кавказа и, наконец, конечно же, исламским деятелем высшего класса.

В кругах определенной группы ученых начала ХХ в. получила хождение идея отрицания Абумуслима, как исламизатора Аваристана и прилегающих земель. В эпоху господства атеистической идеологии на просторах СССР данная идея получила, естественно, мощную государственную поддержку, однако, реальные факты, а главное: наступление эпохи свободы в Российском государстве позволили вернуться к традиционным взглядам в отношении Абумуслима.

По хунзахской традиции, которая подтверждена персидской, по языку, поэмой начала XV в., созданной Бадром Ширванским в северной части современного Азербайджана, мусульманский полководец Абумуслим с довольно большим трудом захватил традиционный центр Аваристана. Событие это вызвало, как видится, восхищенное потрясение среди мусульман Кавказа. Поэтому-то еще 600, примерно, лет тому назад в восточнозакавказском Ширване с центром в г. Шемаха приравняли местного князя, который сумел захватить одну из соседних труднодоступных крепостей к Абумуслиму сумевшему захватить Хунзахское плато: та как «Абумуслим, чья сила власти возвела свой трон в Аваре».

При захвате исторического центра Аваристана, что было осуществлено войском, которое пришло из исламского центра Кумух, будучи, однако, связано (по линии формирования, в пределах рубежа XI-XII вв. и командования), по всей видимости, с ирано-лезгинским Ширваном, мусульмане воспользовались поддержкой части жителей Хунзаха. Были это якобы жители Самиляха, – согласно местной исторической традиции – ныне хунзахского квартала, а в далеком прошлом небольшого селения, которые и составили-де первую мусульманскую общину среди аварцев.

В скором времени были построены в Хунзахе, точнее – в небольших отдельно стоявших поселениях, которые образовывали в XI-XII вв. «город хунзахцев», первые каменные мечети, в стены которых вставили тогда куфические, по форме шрифта, надписи на арабском языке, сохранившиеся, кстати, до наших дней. На плато, где стоит издавна сел. Обода, и, можно думать на прилегающих землях – не исключено, что даже на большей части территории Аваристана, - как утверждали наши предки - начал распространяться ислам. В жизнь аварцев XII в. стали, как представляется, вводить нормы мусульманского права. Характерной же чертой последних, составлявших в совокупности своей «светлейший шариат», являлось то, что они построены были на базе Коранических сур, описания отдельных поступков Пророка – да, благословит его Аллах и да приветствует! – и его зафиксированных на письме высказываний, с привлечением, однако, части старинных, но хороших обычаев арабоязычного населения Медины и, возможно, других восточных городов. Именно к такому, шариатскому стилю жизни, в котором было, наряду с божественной волей, не мало от добрых традиций древнеселитской цивилизации, стоявшей на высоком уровне общественно-политического развития и старались приручить тогда жителей довольно отсталого горного края. Делали же это, в первую очередь уверенные в себе, охваченные религиозным пылом сподвижники полководца Абумуслима, а затем – их продолжатели, которые обосновались на Хунзахском плато и в других, думается, частях Аваристана, в качестве правителей-эмиров и защищающих их мусульманских гарнизонов.

Аварцы начала XII в., которые только-только приняли ислам, имели уже солидный по времени опыт пребывания в лоне примитивного местного язычества, далее вероятно, также зороастризма – религии иранцев эпохи Сасанидов (IIIVII вв. н.э.) и, главное, христианства. Возможно, при этом, что последнее было известно им в форме григорианства, которое шло в дагестанские горы с территории Кавказской Албании, в следствие чего в аварском языке грузинская религиозная терминология, практически не представлена.

Все эти и другие верования и религии оказали, понятно, большее или меньшее влияние на тогдашний аварский характер и на их обычай. Они, что немаловажно, при этом, не ставили перед своими авароязычными адептами, жившими ранее в XII в. и обитавшими, кстати, в местности холодной, по ее климату, непроходимой догматической преграды: в виде запрета на употребление спиртного – различных горячительных напитков. Ислам же - единственная в мире божественная религия сохранившая свои постулаты в их первозданной чистоте, был здесь непреклонен. Употребляющих спиртное, в том числе и горскую брагу исламский закон, известный как шариат, требовал публично наказывать тонкими прутьями, что злило - гласит местная историческая традиция – хунзахцев и их авароязычных соседей.

Несомненно, что в обозначенных условиях военно-политическое владычество пришельцев – причем, не только из Лакии, но также из закавказского Ширвана и Среднего Востока – стало, со временем, возмущать жителей традиционной столицы Аваристана, привыкших пьянствовать и командовать в значительной части Восточного Кавказа. Такой их настрой усиливала, тем более, то что данное обстоятельство не могло не отражаться на имущественном благосостоянии и на социальных взаимоотношениях различных представителей коренного населения Сулакского бассейна. С другой стороны – за пределами зоны традиционного расселения дагестаноязычного населения произошли, в 1-й половине XII в., важные общественно-политические события, которые никак не могли не отразиться на положении мусульманства на Хунзахском плато, где стоит и стояло, в те далекие времена, сел. Обода – родина кадия Шабана, сына Исмаила. Во-первых, после 1092 г. начались «распри и усобицы» на территории Ирана и Ирака, в результате которых, в конце концов, распалась могущественная ранее мусульманская империя, которая была создана в первой половине XI в. тюрками-огузами находившимися тогда под властью династии Сельджукидов. Была же это держава простиравшаяся: от границ Китая до восточного побережья Средиземного моря, включая тут и большую часть Малой Азии. Во-вторых, в условиях развала упомянутой здесь Сельджукидской империи образовалась в Закавказье мощное православное царство грузин, действовавших в эпоху средневековья и в новое время под руководством династии Багратионов, которая, кстати, претендовала на происхождение от древнееврейского владыки Давида.

Цари Грузии XII в. ликвидировали, причем огнем и мечом, закавказский исламский центр Тифлис, просуществовавший более четырех столетий, а также исламский центр Баб ал-алан, который контролировал важную – в военном и торговом аспектах – дорогу. Проходила она через Дарияльское ущелье, связывая между собой северокавказские степи с горами и долинами Грузии. Не исключено, что подобным же образом эти Багратионы и их грузинские воины расправились в XII в. и с некоторыми другими, менее значимыми исламскими центрами Кавказа. Например, с тем центром, что вполне мог стоять на горной дороге, которая проходила через современный Карачай.

Изложенные выше факторы, имевшие характер как внутриполитический, так и внешнеполитический, привели, в конце концов, к ликвидации мусульманской власти в центре Аваристана – на Хунзахском плато. Случилось данное событие, имевшее весьма большое значение для исторического процесса на Восточном Кавказе, в пределах 2-й половины XII в. Затем оно произошло, надо думать, и на окраинах его. Осуществил же вышеуказанный антимусульманский переворот, проведенный на территории бассейна Сулака, один из потомков доисламских правителей Аварии, носивших – в арабских сочинениях – титул «владыка Серира» (сахиб ас-Сарир). В данной акции помогала ему, при этом, солидная группа хунзахцев, в сердцах которых «мусульманская вера» была сильно перемешана «с сомнениями» в истинности столпов ислама и с «лицемерием, то есть это0 - гласит местная традиция – была группа недовольных правовым режимом, что практиковали в XII в. на их родном плато продолжатели дела вышеупомянутого исламского деятеля по имени Абумуслим (рубеж XI-XII вв.), а также его наследники.

Исламская власть на плато, где стоит селение, в котором родился и вырос в XVII в. Шабан-кади, была, таким образом, ликвидирована, во 2-й половине двенадцатого столетия - причем на полтора, примерно, века. Мусульмане Хунзахского плато, чьи правители-эмиры придерживались тогда тактики резкого ускорения естественного текущих процессов при всей их объективной направленности в пользу народных масс (углубленная исламизация и шариазитация – действуя тут наподобие древнекитайских легистов и, в какой-то мере, современных восточнокавказских ваххабистов – и, видимо, чрезмерного применения насилия, оказались в тяжелейшем положении. Они были частью перебиты участниками антиисламского переворота, частью убежали в Кумух, а частью, возможно, вернулись к религии предков - христианству. Аваристан 2-й половины XII в., чьи мечети были разрушены, превратился, в результате, в страну «неверных», где появились теперь свои митрополиты, которых стали обозначать в грузинских текстах термином «католикос хундзов», то есть аварцев. Одного из них звали, например, «Златоуст» (по-грузински Окропири). Несомненно, также, что в аварской этнической среде начали расселяться священники и дьяконы, происходившие, как из Грузии, так и из аварцев, чье потомство сохранилось поныне.

В течение отмеченных полутора, примерно, столетий, когда после смерти Абумуслима и временной ликвидации мусульманской военно-политической власти на Хунзахском плато возобладало на большей части Аваристана христианство, там шли своеобразные процессы. Так, в указанной зоне возобновилось строительство церквей (по-аварски гьат1ан мн. число гьат1нал), а аварские князья стали искать покровительства у царей могучей Грузии, сидевших в Тбилиси, особенно в домонгольский период. За указанный, достаточно протяженный временный период, соответствующий заключительному этапу эпохи аварского христианства, был также вырезан в Хунзахе и его окрестностях – на каменных плитах целый ряд надписей христианского содержания, выполненных, причем по-грузински и по-аварски, а также изготовлены кресты – в числе их цельные, часть которых балы весьма крупного размера.

Даже в таких малоприятных для поклоняющихся Аллаху религиозно- политических условиях, господствовавших в XII-XIV вв. в центральной части Аваристана, сохранялись в рамках последнего периферийные территории, где население продолжало придерживаться ислама. Это были, например, населенные аварцами Джарское ущелье и прилегающее к нему с восточной стороны нагорье, образуемое отрогами Главного Кавказского хребта, что являлось, по сути дела, западным продолжением горного Дагестана.

Там, в пределах аварских земель входящих в нынешний Азербайджан, на границе с народами и племенами лезгинской подгруппы, где в XII-XIV вв. ислам господствовал и имела значительное распространение мусульманская культура, существовали авароязычные мусульманские общины. Мало того, последние составляли тогда маленькое закавказское мусульманское государство, на территории которого составлялись надписи на арабском языке, начинавшиеся с фразы: «Во имя Аллаха – милостивого, милосердного». Возможно, также, что мусульманские авароязычные общины существовали в XII-XIV вв. и в Дагестане – на границе с бассейном Казикумухского Койсу, где стоял известный исламский центр Кумух, на улицах которого говорили по-лакски. Данная ситуация могла иметь место, например, в южной части Чародинского района и, не исключено, что в Андалале.

В первые десятилетия XIV в., когда маленький горный Аваристан Сулакского бассейна оказался в окружении мировых держав, в которых ислам был государственной религией (это были основанные монголами Золотая Орда и Хулагуидский Иран, находившиеся под властью потомков Чингиз-хана), создались ярко выраженные внешние предпосылки для его исламизации. Ведь в любом народе, среди приверженцев религии находятся почти всегда -–в большем или меньшем количестве – люди, для которых главным моментом является ориентация на источники власти и на порождаемое ею богатство, откуда бы они не исходили. С другой стороны – аварцы христианского вероисповедания, встречаясь с мусульманами из числа дагестанцев, постепенно осознавали, по-видимому, идейную мощь и логичность ислама, то обстоятельство, что мусульманская религия с ее установлениями больше всего подходит для обитателей не великой по площади горной страны, расположенной в суровых природных условиях, которая часто испытывает, при этом, угрозу нападения со стороны могущественных иноземцев. Это и были внутренние, наверное, главные причины обращения в ислам населения центральной части Аваристана, где стояла его традиционная столица – неприступный Хунзах, рядом с которым лежит сел. Обода – родина кадия Шабана и его потомков.

Ислам, который был принят населением Хунзахского плато в первые десятилетия XIV в., и, причем, стал он навсегда религией данной части дагестанского народа, являлся, несомненно, суннизмом шафиитского толка. Тут следует отметить с одной стороны то, что тогда как и в предыдущие столетия, шафиизма придерживалась значительная часть населения обитавшего на территории современного Ирана и южного Закавказья, а также большинство ширванцев – в значительной части своей лезгин, чьей столицей служил известный г. Шемаха. С другой стороны – в регионе исконного проживания дагестаноязычных народов фиксируется, в XI-XII вв., шафиизм, причем, как единственное на тот момент и, одновременно, традиционное направление в исламе. Мало того, араб-путешественник, а точнее – скорее всего, разведчик, который посетил Дербентскую зону Дагестана в XII в., отмечает, что пришельцы из гор Аваристана – из числа юношей стремившихся к обретению исламских знаний – учились по шафиитским книгам, причем, при помощи учителя из числа дербентцев.

В XIV в., когда стало мусульманами население центральной части Аваристана, где, кстати, находится и сел. Обода – родина кадия Шабана, в регионе исконного проживания дагестаноязычных народностей действовали определенные, со временем, однако, исчезнувшие там Суфийские ордена, то есть тарикаты. Были это, во-первых, ордена суннитские, но при этом, достаточно тесно связанные – по своей генеалогии ритуалу – с шиизмом, такие как сурхавардия и халватия. Во-вторых, в течение XV в., как минимум: в Южном Лезгистане, Табасаране, Кубачи и, можно думать, в Кумухе имел многочисленных приверженцев шиитский орден сафавия, что немаловажно, значительными материальными возможностями, в том числе обладавший сильной военной организацией. В третьих, среди дагестаноязычного населения восточного Закавказья среди джаро-тальских аварцев, как минимум, действовал – можно допускать, - орден хуруфитов в котором важную роль играл тюркский поэт Насими справедливо считают сектой в шиизме. Здесь следует, правда, отметить, что приверженцы данного ордена, то есть хуруфиты находились – с точки зрения шариата – за пределами ислама и, соответственно, подлежали смертной казни как еретики.

В XVI – начале XVIII вв. Дагестан числился в составе Сефевидского Ирана, где государственной религией был шиизм, хотя, правда, в течение примерно 20 лет – во 2-й половине XVI – самом начале XVII вв. – наша «Страна гор» пребывала в составе Османской империи, в том числе и аварцы Хунзахского плато, находились под верховной властью данного суннитского государства со столицей в Стамбуле на земле наших предков появились лучшие возможности для возрождения и дальнейшего развития суннизма шафиитского толка.

К концу XIV в., то есть шестьсот, примерно, лет тому назад, когда вне ислама оставалась реально, лишь часть жителей высокогорного Западного Дагестана, часть обитателей окрестностей Дербента, числящаяся мусульманами еще с десятого столетия, производила – своими обычаями и стилем общения с земляками и чужаками – странное впечатление на мусульман Среднего Востока. Этими дагестанцами последние, фактически, возмущались. На фоне даже воинов эмира Темура Самаркандского, которые, как известно, носили языческие прически и часто мили в открытую вино, кайтагцы, обитавшие к северу от дербентской Длинной стены, выглядели – в глазах умственной элиты входившей в названную часть давнишних мусульман – людьми с «плохой религией», то есть, практически, они не включались в массу приверженцев ислама.

В первой половине XV в. в бассейне Казикумухского Койсу, в лежащий там «город» Кумух переселился сейид Ахмад ибн Ибрахим ал-Йамани – кажется, с территории Средней Азии – через Дербент, мусульманское население которого было тогда в большинстве своем шафиитского толка, а принадлежало оно к «лезгинскому» народу. Традиция утверждает, что этому сейиду по имени Ахмад не понравилось поведение жителей Кумуха, которые хотя и занимались уже достаточно войной за ислам с кавказскими «неверными» и по данной причине именовались «газиями» – гъазигъумек «казикумухцами», однако, в быту своем и в общественной жизни вели они себя весьма своеобразно. Поэтому Ахмад ал-Йамани решил посвятить себя превращению кумухцев в полноверных мусульман, через насаждение в их среде мусульманской этики – прежде всего в сфере личной и семейной жизни, и отношения к ближним и дальним соседям из числа мусульман.

После кончины этого сейида Ахмада – потомка Пророка, последовавшей в Кумухе в 1450 г., дело его продолжили - на лакской земле – сыновья, зятья и представители последующих поколений. Чего-то они, конечно, добились, но, как видно, не очень много. Об этом свидетельствует хотя бы то, что в конце XVI в., в эпоху Османского владычества над Дагестаном когда побывал в бассейне Казикумухского Койсу один грамотный турок (из числа суннитов), то он – к возмущению своему – увидел там вариацию известного «обычая Чукотки». Дело в том, что даже в начале XIX в., то есть в дошамилевскую эпоху в отдельных труднодоступных уголках Восточного Кавказа расположенных у северных отрогов Главного Кавказского хребта, существовал среди местных жителей безобразный обычай: беспорядочный – время от времени – половых связей, предоставления гостям мусульманского вероисповедания своих жен и дочерей на ночь и т.д. Турок же XVI в. увидел в главном исламском центре Центрального Дагестана практику общности жен!

Понятно, что такие порядки, идущие, возможно, из доисламского – зороастрийского Ирана, вызывали возмущение у дагестанских исламских деятелей. Последние хотя и лишены были тогда более или менее властных рычагов, имея в качестве главного своего оружия осуждение – тихо и громогласно, но и мирится с этим, понятно, не желали.

Первый арабоязычный текст – надпись на каменной плите выполнен был в среде этнических дагестанцев в Х в. н.э., то есть примерно 1000 лет тому назад в горном Курахском районе Северного Лезгистана. Старейшая рукопись, которая была написана по-арабски этническим дагестанцем, а точнее жителем лакского города Кумух, датирована концом XIII в., то есть ей больше семисот лет. Что же касается Аваристана, то там: старейшие надписи на камне вырезаны были в XII в.; старейшая рукопись датируется XIV в., ей, таким образом, больше шести столетий; к этому же времени относится древнейшая арабоязычная запись аварских законов, старейший арабоязычный текст документального характера на местную тему (завет прежнего правителя Аваристана своему наследнику) был составлен в конце XV в.; старейшее медресе, действовавшее на аварской земле, где переписывали арабские книги, частично сохранившиеся до наших дней, существовало в середине – 2-й половине XVI в.

Глава II.

Первые три десятилетия первой половины XVII в., то есть временя детства и юности Шабана Ободинского, падают на эпоху правления в Иране знаменитого шаха Абаса I (умер в 1629 г.) который, установив дружественные отношения с Московским царством, вступил на путь войны с Османской империей (1603 г.), с целью максимально возможного отсечения турок в западном направлении. Одним из итого правления этого шаха, которого иранская историография справедливо именует «Великим», было то, что «Иран достиг наибольшей силы и могущества». В результате ожесточенных войн с турками-османами, которые начались с 1603 г., то есть за пять, примерно, лет до рождения Шабана Ободинского, иранская армия подчинила себе все восточное Закавказье, включая территорию современной Республики Азербайджан и восточный регион Грузинской Республики, а также город-крепость Дербент (РД).

В это время, когда огромная Иранская империя держала под своей властью даже Ирак и южный Афганистан, когда встала она на путь экономического процветания, а также развития духовной культуры, причем в письменной форме, аварские земли Дагестана и Закавказья продолжали значительно отставать в культурном плане, наряду, естественно, с экономическим. Было это, причем, отставание на фоне не только иранских и турецких земель, где тогда много строили и писали – как на бумаге, так и на твердых материалах, не только на фоне Ширвана, Карабаха и иранской провинции Кахетия, но и даже на фоне Кайтага, Лакии, а также некоторых других частей исторического Дагестана. Пройдет, однако, лишь несколько десятилетий, в общей сложности порядка семидесяти – восьмидесяти лет, и обстановка в мире мусульман Восточного Кавказа изменится кардинально. С начала XVIII в. и после этого – в течение нескольких десятилетий XVIII в. Аваристан станет превращаться в центр суннитского направления мусульманских наук вышеуказанного региона, в страну, где экономика начнет относительно процветать. Происходило же это, во-первых, благодаря знаниям, которые наши ученые черпали из арабских книг по праву и из личных контактов с лучшими людьми, представлявшими районы древнего горного земледелия и ремесла, например, с йеменцами. Во-вторых, мусульманские ученые XVIII в. исправили характер аварцев – постепенно отучили их от пьянства, разврата, грубости, безделья, неуважения к женскому полу и других проявлений – через привлечение их на путь следования шариату.

Удалось же выполнить все это благодаря тому «кирпичику», который заложил Шабан Ободинский. Арабский язык и отдельные мусульманские науки, в числе их правоведение, наконец, целый ряд норм шариата занимали уже определенные позиции в центральной части Аваристана. Вместе с этим, однако, многие требуемые от мусульман объективные положения – такие как - этика поведения реальной жизни и практикуемые общественные порядки, мусульманское отношение к объективно существующей реальности, которая окружала горных людей того времени, и так далее - утвердить в достаточной степени не получалось.

Шабан, будущий известный в Дагестане – в его горной и равнинной зонах ученый, третейский шариатский судья, политик родился, как утверждает письменная традиция, в 1608/609 г. в нескольких километрах от Хунзаха. Место его рождения практически примыкает, таким образом, к древней столице Аваристана, местопребыванию наследственных правителей последнего, которые, кстати, носили тогда титул нуцал. Родина Шабана – селение Обода (по-аварски Г1обода), которое впервые попадается на глаза пишущей публики в XVII в. Имело же место это благодаря, прежде всего, личности указанного здесь ученого мужа – в будущем столичного кадия.

Стараниями незабвенного М.Ш. Шигабудинова современная наука знает основные предания об образовании сел. Обода. Согласно одному из них, пришли на земли лежащие к северу от Хунзаха (не раньше XIII-XIV -? Т.А.вв.) два брата – Хайилав и Манатилав и образовали там «первые тухумы». Согласно же второму (версия), на ободинских землях стояло несколько небольших поселений и вот, пришел туда сириец по имени Али, который в скором времени объединил их, а также основан он там «Шейховский» (Шихайлал) тухум. Здесь можно, однако, сделать от себя небольшое замечание. Так, если нет ошибки в том, что название селения, где родился ученый по имени Шабан, – кстати, существовавшего, несомненно, задолго до того как было оно зафиксировано впервые арабскими буквами происходит от аварского корня эб при его предполагаемой старой форме эвеб («ширина») (г1еб//г1веб; сравни – аварское гъот1ода «на дереве» происходит, несомненно, от слова гъвет1 «дерево», соответственно и Г1обода от г1веб//г1еб + лъи «широта), то напращивается небезынтересный вывод. Суть его в том, что «Обода», - населенный пункт, в общем-то, не самый древний. По всей видимости, это был первоначально хутор какого-то особо древнего, хебдалальского, а соответственно лежащего поблизости селения. Может быть таковым стоящее на горе Ахалчи или же Тануси. Образован же был названный хутор, по-видимому с хозяйственными целями, в местности с «климатическими благоприятными условиями, на достаточно широком и ровном, причем, черноземном участке пространного Хунзахского плато. Там-то, как известно, и стоит, в действительности, старинное сел. Обода.

Начальное образование Шабан – отца его звали, кстати, Исмаил, - получил, скорее всего, в родных местах, может быть, от своего отца, которого семейная традиция начала XIX в. считала человеком грамотным по-арабски. Этот уровень знаний его, однако, как рассказывали, не удовлетворил. В связи с тем, что в лакских, лезгинских и иных давно мусульманизированных районах Дагестана существовали к тому времени старинные медресе, которые имели, причем, возможность содержать своих малоимущих учеников, хотя, конечно, самым скромным образом - юный ободинец Шабан вполне мог отправиться, первоначально, за знаниями об исламе куда-нибудь туда. Так поступали, кстати, очень многие молодые горцы. Базисное образование он получил, таким образом, на территории, как представляется, Дагестана среди местных суннитов шафиитского направления.

Дагестанская устная по происхождению традиция, которую, кстати, записал частично, (на рубеже XIX-XX вв.) даргинец Назир Дургелинский, утверждает, что ободинец Шабан учился одно время в Иране. Это вполне может означать, однако: в пределах закавказского Ширвана, ибо там, в первой половине XVIIв., - после воинских деяний шаха Аббаса Сефевида (1603-1612), иранская административно-государственная машина господствовала, а в делопроизводстве употреблялся повсеместно персидский язык.

Думается, зерно правды, в сказанном есть. Дело в том, что из собственноручных записей Шабана видно, во-первых, что он знал на приличном уровне персидский язык (один из составленных лично им текстов начинается персидской фразой: Бе нам-и худа ибтида кардам «Я начал с именем Господа») - в добавок к арабскому. Во-вторых, на личном почерке Шабана Ободинского сильно заметно влияние персидского почерка насталик, в то время как большинство коренных дагестанцев предпочитало издавна насх -. Ахмада ал-Йамани.

Судя по дальнейшей общественно-политической деятельности Шабана, в которой незаметно и даже элементов этого каких-либо шагов в пользу шиитской иранской державы, находившейся под управлением династии Сефевидов, и даже элементов этого напрашивается предположение, что свою учебу продолжал он все-таки на Кавказе - в пределах Ширвана. Ведь в данной исторической области – иранской провинции, лежавшей на левом берегу р. Кура было много суннитов там до конца XVII в. и позднее, причем среди них имелось, как известно, немало природных шафиитов. Такой состав населения присутствовал, например, в ширванском г. Шемаха, где проживало испокон веков много татов и лезгин, и стояла медресе Джалалия, в котором учился в 1600 г. один из земляков Шабана.

После возвращения в дагестанские горы Шабан получил определенное признание в родных местах – первоначально в отцовском сел. Обода. Правда, было тут признание на «среднем», как принято говорить, уровне. Затем данного ободинца начинают приглашать к себе на службу, но лишь в качестве муллы и третейского судьи-хакима некоторые, издавна влиятельные общины центральной части горного Аваристана. Первое время Шабан был связан, таким образом жителями «города» с Ахалчи, расположенного на территории плато - к северу от его родного Обода. Он, уделяя основное время мечети Ахалчи и организуя преминения среди жителей данного населенного пункта, пропагандируя там преимущество шариата, составил тогда для ахалчинцев, находясь на службе у них, во-первых: список их, как членов горской общины, с указанием количества наличных пашен и лугов, и их величины, а также скота, имеющегося у того либо иного общинника. Во-вторых, пришлось Шабану Ободинскому, являвшемуся третейским судьей общины, присутствовать при разборе спора по земельному вопросу, возникшего между ахалчинцами, в связи с тем, что относительно недавно имела место попытка откола от них группы людей поселилась было хутором на лугу (меч1 мн. ч. муч1дул), возведенном поблизости; вследствие данного акта, кстати, появилось на Хунзахском плато со временем, но не позднее начала XIX в., новое для людей того региона, поселение – правда, тогда относительно маленькое – под названием «Мочох» (Муч1ухъ «На лугах»). Спор же этот, возникший – как намекалось выше, в первой половине XVII в.- между ахалчинцами, при участии «стариков и юношей» был тут, в конце концов, мирно разрешен. Об этом была сделана запись рукой «Шабана ал-Убуди» – третейского судьи «селения, причем к обоюдному согласию, которое дали «малые и большие». Что же касается текста соответствующего тут решения, то было начато фразами: «Во имя Аллаха» и « На все воля Божья».

Взрослея и мудрея, а также – по мере умножения своих познаний в арабо-исламских науках, Шабан Ободинский приобретает все большую и большую известность в пределах Сулакского бассейна. Его начинают приглашать на должность дибира (мулла-Т.А.) и третейского судьи на более крупные и традиционно влиятельные общины. Вскоре, но все еще в 1-й половине ХVII в., подлинные арабоязычные документы фиксируют Шабана Ободинского в сел. Батлух (Бакълъухъ).

В то время происходили довольно часто трения между батлухцами и их соседями андихцами, с одной стороны, и живущими на противоположном берегу Аварского Койсу кахибцами и гоорцами – с другой. В среде этих соседей, обитавших в горных селениях, которые были расположены в нескольких километрах друг от друга, если брать по прямой, имели место в XVII в. – в эпоху формального пребывания присулакских земель в составе сефевидского Ирана - как оказывается, уголовные преступления. Были это, в первую очередь, убийства и оскорбления чужаков приходивших в то или иное аварское селение, - в любое из четырех упомянутых здесь – в качестве гостей.

Поняв, видимо, что дальше так продолжаться не может, жители Баклуха и Андиха, а также Кахиба и Гоора, решили поискать пути к соглашению, которое бы удовлетворило всех. После долгих, несомненно, переговоров оно ими, в конце концов, все же было найдено. Затем старшины и переговорщики, «малый и большой», изложили, причем постатейно, суть своего решения Шабану Ободинскому, который тогда служил, как уже отмечалось выше, муллой и третейским судьей же в Батлухе. Шабан же, как следует обдумав сказанное, перевел мысленно статьи данного соглашения на арабский язык и затем записал их. При этом он начал вводную часть по-персидски, а продолжил ее по-арабски; «Аллах приказывает» нам «быть справедливыми и совершать благодеяния». Текст этот – как введение к документу, так и содержательная часть последнего - в собственноручной записи Шабана сын Исмаила сохранился до наших дней.

Ободинец Шабан считался – в бытность свою простым сельским муллой и третейским судьей – второстепенным ученым, правда, прошедшим полный курс мусульманских арабоязычных наук (причем, как в дагестанских горах, так и в восточном Закавказье), но был он в действительности человеком умным от природы. Книжные знания, как видится, не затуманили ему голову, что бывает часто. Он не бросался исполнять каждое указание книги пол мусульманскому праву, к примеру, Махалли или Ибн Хаджара. У ободинца Шабана хватало ума учитывать: где он проживает, на какой по местоположению территории и среди какого народа. Ведь в первой половине XVII в. земляки его были мусульманами, во многом, лишь на словах. Их юные поколения продолжали расти на древних языческих и зароастрийских установлениях и христианских канонах сарирской эпохи. Поэтому Шабан, хотя и писал вышеупомянутые соглашения дагестанских горных общин по-арабски и упоминал в их текстах Аллаха, однако, соглашался с тем, чтобы конкретные уголовно-правовые, да и многие другие вопросы решались в горном Аваристане, не по шариату, а согласно старинному местному праву (по-аварски балъ).

В Хунзахе – столице Аваристана пребывал в те годы (с 1634/35 г.) в качестве наследственного правителя Амирхамза-нуцал, горский владетельный князь, поддерживавший тогда реальные контакты с представителями московского царя, которые сидели в Терском городе, то есть в низовьях р. Терек. Судя по имени собственному, рожден он был от одной из кайтагских княжен, и поэтому вполне мог владеть даргинским языком, как, впрочем, и кумыкским.

Наблюдая за развитием политической и общественной ситуации в равнинной зоне Северного Кавказа и на подчиненной его роду территории, Амирхамза-нуцал занимал мозги свои, в числе прочего, несомненно, и подбором людей для главных направлений государственной службы, имевшее место в столице Аваристана и в стоявшем там нуцальском дворце. В рамках данного процесса – по выявлению способных к выполнению ответственной работы людей, из числа горцев, и оказался, думается, в Хунзахе ободинец Шабан, который раньше проживал в одном из близлежащих аварский селениях.

В 1641/42 г. он фигурирует в качестве составителя одного арабоязычного документа, начинающегося фразой «Во имя Аллаха, милостивого и милосердного. Хвала – Аллаху, Господу миров», что было сделано, как указано в тексте, в дни «правления Амирхамзы-нуцала». В то время, однако, «Шабан Ободинский» не являлся еще кадием нуцальской столицы, что означало выполнение, одновременно, обязанностей канцлера правителя Аваристана, а также – письмоводителя нуцала. Шабана считали тогда лишь одним из «справедливых людей» центральной Аварии, принимающим участие в тех сделках, которые проходят «с соблюдением положений шариата». При этом, однако, он был в глазах народа личностью не менее значимой, чем столичные аристократы-эмиры.

В 1646 г. в Хунзахе произошел государственный переворот, подготовленный, как видится, частью членов нуцальского рода, среди которых присутствовали правители Гумбета и Чечни, известные в историографии Кавказа как князья Турловы. Поддерживали они тогда некоего Турурава - сына прежнего правителя Аваристана, которого звали Умма-нуцал (умер в 1634/35г.).

Учитывая мусульманский распорядок жизни, следование которому принуждало хунзахцев и их наследственных правителей ходить по пятницам в главную мечеть Хунзаха (бол мажгит), стоявшую, кстати, рядом с их дворцом переворот задумали - вышеуказанные аристократы - провести используя данный фактор. При таких обстоятельствах ослабляли ведь охрану нуцала! Осуществили же этот переворот путем «подлога» убийства Амирхамзы-нуцала и его обоих сыновей, в момент их входа или выхода, что более вероятно, из соборной мечети аварской столицы, после совершения утренней молитвы. Свершилось, таким образом, грязное дело, а удалось оно потому, что провернули его ушлые люди знавшие в общих чертах, прежде чем была полностью восстановлена система охраны правителей государств.

Шабан в это время находился в Хунзахе и даже, скорее всего, даже в здании той соборной мечети, где, кстати, через два, примерно, столетия был убит заговорщиками Хамзат-имам. Он, то есть Шабан Ободинский, был, как представляется, потрясен случившимся – осквернением мечети, возведенной в XIV в. на месте мечети Абумуслима, и поэтому, придя домой, попытался было успокоиться чтением книги ал-Мафатих. Это был аварский труд по хадисам, который он переписал недавно, причем собственноручно.

Впечатление от увиденного пятничным утром оказалось, однако, слишком сильным. Ободинец не выдержал и сделал на обложке указанной книги краткую памятную запись по-арабски. Через нее он оставил для грядущих поколений дагестанцев память о произошедшем в 1646г. в самом священном месте древнего Хунзаха.

Новый правитель по имени Турурав, который взошел на аварский трон в 1646 г. методами, которые следует охарактеризовать как подлость и коварство поступил, первым делом, согласно древним законам управления. Он декларировал в народной среде свой ужасный, безнравственный поступок, который, впрочем одобрили бы, наверное китайские легисты (для них главным было усилить государство, а пути к достижению данной цели, в их глазах, значения не имели) – убийство в соборной мечети близкого родственника – как восстановление справедливости. По этой причине Турурав отказался от неизвестного мусульманина имени, которое дали ему родители при рождении, и приказал называть себя отныне «Дугри-нуцал» (Дугъри-нуцал), что означает по-азербайджански «Правильный князь». Когда же восхождение на трон признала могущественная Иранская империя и назначила тут ханское-генеральское жалование, этот человек стал подписываться «Дугри-хан».

В течение двух с половиной столетий место захоронения Дугри-нуцала, сына Умма-нуцала (ум. в 1635 г.), стоящее на хунзахском кладбище Квегадатль (Къвегъадалъ) считалось священным и, по этой причине, туда ходили богомольцы. В представлении последних, при этом, человек лежащий там «был святым чудотворцем» и память в глазах следующих поколений обрел он не по той причине, что управлял горным Аваристаном в течение, примерно, двух десятилетий, а потому, что был по жизни почти святым человеком. Из этого можно, в свою очередь, заключить, что аварский аристократ Турурав, вошедший в дагестанскую историю под именем «Дугри-нуцал», хотя и прорвался к военно-политической власти пролив кровь близких родственников, причем в соборной мечети да еще в пятничный день, однако, затем события стали развиваться в горах весьма непривычно. После восшествия на трон данный человек показал себя самым, что ни на есть, праведным мусульманином. Таковым был этот Дугри-нуцал не только в личной жизни, но и, что важно, в жизни общественной – в восточнокавказской политике, благодаря чему он запомнился на века.

Документы, часть которых сохранилась в подлинниках, не оставляют сомнения в том, что Дугри-нуцал – этот решительный, когда нужно, дерзкий, но несомненно, и мудрый человек, считавшийся, кстати, законным наследником-кихилавом (к1илъаоав) предыдущего нуцала - довольно скоро сделал один, как показала жизнь, верный шаг. Он приблизил к себе Шабана Ободинского. Для этого Дугри-нуцал – может быть, после личных бесед – протащил Шабана в кадии Хунзаха, после чего последний стал, не позднее 1656/1657 г. носит громкий титул «кадий эпохи». Он также оказался теперь, автоматически, канцлером-мирзой крупного – местным меркам горского государства и держателем его государственного архива тех времен. Это обстоятельство, кстати, позволило Шабану не думать, в дальнейшем, о поиске путей прокормления своей семьи и содержания своих учеников, не ограничивать их жизненный уровень скудными поступлениями от местных вакфов.

Исламская теория не одобряет, как известно, того, что некоторые ученые из числа поклоняющихся Аллаху и почитающих последнего из пророков, соглашаются идти на службу к светским правителям. Имеется в виду то, что они вступают во взаимоотношения с эмирами, султанами и шахами, а если сказать яснее: получают от них материальное содержание. Осуждались даже посещения мусульманскими учеными представителей феодального класса, носителей атрибутов светской государственности, которые бы имели место по официальному приглашению. Шабан Ободинский, однако, думается, понимал, что существует проблема слабой религиозности аварского, да и вообще горско-дагестанского населения, когда к 1647 г. у суннитских «мечетей осталось мало прихожан» порожденная иранской–шиитской властью и, соответственно, без поддержки со стороны традиционных носителей светской власти, ее не решить положительно. Дело в том, что в руках их, суннитов-шафиитского толка находились с давних времен практически незаметные для простого народа ниточки для передачи воли политической и военно-экономической элиты широким массам тружеников и воинов. Поэтому Шабан Ободинский и пошел - ради достижения высоких религиозных целей - на службу к феодальному правителю Аваристана, тем более, что был тот человеком – согласно аварской исторической традиции – увлеченным исламом и мусульманскими порядками.

Находясь на государственной службе, «кадий эпохи» Шабан - так как был он, вдобавок, канцлером правителя Аваристана середины XVII в. да еще и его письмоводителем - получил весьма глубокое знакомство с внутредагестанской политикой, а также с политикой правящего класса соседних стран и империй, которая проводилась на дагестанском направлении. Он узнал, таким образом, многие тонкости в сфере управления государственными образованиями кавказского региона и общественными процессами, проходящими там, тщательно скрытые от непосвященной массы – от простонародья моменты. Это была, можно сказать, познание эзотерики возникавших проблем.

Так, известно, причем совершенно точно, что через руки Шабана Ободинского прошли, например, письма могущественных мусульманских князей лакского Кумуха правящим кругам, кругам верхней части Самурской долины. Это же можно сказать о переписке шамхалов – обосновавшихся в Дагестане знатных корейшитов – с нуцалами Аварии. Затем следует упомянуть послания князей Турловых – правителей Гумбета и Чечни, направленные ими Дугри-нуцалу, письма карахцев-чародинцев в адрес последнего и близких к нему людей, а также переписку правителей Аваристана кумыкскими князьями, которые сидели в Эндерее. Перечисляя секретные, по сути дела, материалы, тексты которые оказались в середине XVII в., доступными Шабану нельзя не назвать тут и еще письма в Дагестан, посланные от имени турецких султанов, крымских ханов и т.д., причем составленные до рождения названного деятеля. Через Шабана Ободинского прошла, таким образом, многочисленная официальная и не официальная переписка большого, зачастую, общественно-политического значения, имевшая отношение к Дагестану. Это был уникальный рукописный материал который был в ходу среди горской элиты Восточного Кавказа начиная с рубежа XV-XVI вв. и включая эпоху османо-турецкого владычества. Указанный ученый видел, таким образом, не только те события, которые проходили перед его глазами в середине XVII в., но и восточнокаувказскую политическую перспективу за полтора, примерно, столетия, что помогало ему, несомненно, лучше понимать жизненные реалии тех лет тщательно скрываемые от массы непосвященных людей.

В середине 17-го столетия – в период пребывания на государственной службе, проходившей в столице горного Аваристана, Шабан получил большую известность, особенно среди суннитского населения Восточного Кавказа. У него завязалась тогда дружба с учеными людьми, которые проживали в различных населенных пунктах Дагестана отношения сложились у него с Али – сыном Мухаммада - из сел. Тарки, который служил с конца 20-х годов XVII в., канцлером и письмоводителем у тамошних шамхалов, которые, кстати, считались корейшитами, потомками дяди Пророка. С этим Али, - по этнической принадлежности то ли иранским туркменом, то ли курдом, что более вероятно – известным в Дагестане как пришелец как «Али Багдади», Шабан решал многократно дела гражданско-уголовного, политического и чисто личного характера.

Выполняя регулярно и аккуратно обязанности кадия нуцальского, то есть «войска» и, одновременно, руководителя пятничной молитвы в соборной мечети Хунзаха, куда собиралась время от времени почти вся политическая и научно-религиозная элита Аваристана середины XVII в., Шабан Ободинский этим, однако, не ограничивался. Находясь более 10 лет в статусе канцлера аварских правителей-нуцалов, он занимался, понятно, вопросами политики – как внутренней, так и внешней, но при этом не упускал из виду свою главную задачу. Была для него таковой: плодотворная деятельность на поприще распространения «святлейшего» шариата среди жителей Дагестана и в первую очередь среди своих земляков. Из числа последних, кстати, наиболее приближенными к мусульманскому «закону», особенно в сфере уголовного права, были тогда обитатели Хунзахского плато.

В связи с тем, что в руках дагестанских истинных мусульман -сторонников повсеместного и полного внедрения шариата, живших в 1-й половине – середине XVII в., не было тогда мощных и действенных орудий, опирающихся на крепкую власть, то и не имелось у них, понятно, более или менее сильного принудительного аппарата. Поэтому первым делом вставал перед ними вопрос о путях осуществления задуманного, что означало: определить, для начала, тактику действий на перспективу. Тем более, что из предыдущей истории обитателей Сулакского речного бассейна, которая существовала тогда в виде устного предания об эпохе шейха Абумуслима, горские шариатисты твердо усвоили, что метод чрезмерного ускорения протекающих общественных процессов и опоры тут, в основном, на грубую силу дает – в отношении жителей обозначенной горной зоны, да и прочих дагестанцев – чаще всего печальные, негативные результаты.

Выходом из ситуации виделось тут: тщательное изучение проблемы на конкретном материале происходящем из Дагестана; обращение за консультациями и советами к ученым мужам, происходящим из других регионов мусульманского мира, в первую очередь, к шафиитам из гористых давно исламизированных краев, – например, в Йемен. В результате же всего этого пришли к мысли, что особенно плодотворным будет создание в дагестанских горах густой сети добротно работающих учебных заведений. Шабан Ободинский, будучи, с одной стороны, государственным служащим в системе нуцальства, причем носителем очень высокого ранга, и, соответственно, человеком очень занятым, а с другой стороны – человеком политически влиятельным как и располагающим определенными средствами, канцлер правителя Аваристана правильный для той ситуации ход. Взять на себя организационные, прежде всего, вопросы: составление учебной программы, в которой была бы учтена дагестанская специфика, а также организация содержания учащихся, - он сделал затем соответствующие поручение своему сыну Малламухаммаду.

Последний в 60-е годы XVII в., как минимум, был очень подготовленным в научном отношении умным, тактичным и, думается, деликатным человеком обладавшим хорошим почерком, которому пришлось изучать Коран и толкование к нему (Шайх-заде) у хунзахца Хусайна, известного своим путешествием в Крым и участием в исламском-газийском походе кяфиров, то есть язычников горной Чечни. Следует, однако, отметить, что этот Малламухаммад находился всю свою жизнь в тени величья своего отца, внешним проявлением чего было его прозвище «Кадиясулав», имеющее в аварском языке значение «Кадиевич» (Къадиясулав), то есть «Сын кадия [Аваристана по имени Шабан]». Данное слово, которым, кстати, ученый Малламухаммад Ободинский выделялся на фоне ученого Малламухаммада Хунзахского – своего сверстника, стало как бы вторым, но при этом все же, более популярным в Аваристане именем названного здесь ученого сына Шабана Ободинского.

Итак, в 60-е годы XVII в. в среднем по величинегорном сел. Обода – расположено в пределах центральной части Аваристана, где, кстати, высшие мусульманские учебные заведения, типа «медресе» имелись еще во 2-й половине XVI в. - заработала мусульманская школа. Опиравшаяся на новую программу, которая была разработана Шабаном-кади, она, под общим руководством Кадиясулава, должна была готовить молодых людей из числа дагестанцев, вставших на путь обретения научных знаний исламского круга. Последние, должны были затем разносить свои знания по родным местам и, таким образом, постепенно, потихоньку готовить людей дагестанских гор к восприятию ими праведного шариатского стиля жизни. По крайней мере, часть из них могла, при появлении соответствующих условий, открывать уже свои мусульманские школы – как низшего, так и высшего уровня. В той ободинской высшей школе учились, как аварцы, например, знаменитый Мухаммад Кудутлинский так и люди из других частей Восточного Кавказа, к примеру, из Лакии, и причем, все они считали себя учениками Шабана, ибо слушали его лекции. Действовала эта школа-медресе вплоть до эпохи колхозного строительства.

У Шабана Ободинского имелось, кстати, кроме Малламухаммада-Кадиясулава, еще трое детей, как минимум. Двое из них были мужского пола, а звали их - Мухаммад и Нурмухаммад. Третьим известным науке ребенком Шабана была дочь по имени Патимат. В глазах истинных мусульман-шариатистов она резко выделялась на фоне многих других девушек, воспитанных в условиях тогдашней безграничной свободы нравов, унаследованной от эпохи язычества, которая царила в аварских горах XIV – первой половины XVII в. Высшим проявлением такого образа жизни являлись позорные половые связи среди близких родственников и открытое функционирование в наших горах безнравственного обычая, который походил, кстати, на обычаи обозначаемые зачастую как «чукотские». В связи с тем, что дочь кадия Шабана вела себя абсолютно иначе – в полном соответствии с нормами мусульманского благонравия и благочестия, носила одежду скрывающую женские прелести и так далее ее именовали часто «Афифат». Отец выдал эту Патимат Благочестивую, когда подошло время, замуж за своего ученика из родом сел. Тлох, которого звали «Салман». На память о себе, причем, он отдал ей – несколько рукописей, переписанных своей рукой, которые сохранились до наших дней.

Все дети Шабана-кади Ободинского, названные здесь, овладели арабским языком и получили, как результат, добротное мусульманское образование. Так, сохранились арабоязычная рукопись переписанная Мухаммадом – сыном Шабана, причем в подлиннике, и еще важный для истории Восточного Кавказа документ, который составил Нурмухаммад. Дошел он до нас, правда, в копии XVIII в. Что же касается Патимат, то вышеупомянутый таркинец Али Багдади, который – как известно – восхищался Шабаном Ободинским и называл его лучшим из кадиев и третейских судей, написал тут специальное стихотворение на арабском языке. В нем выразил он свое глубокое уважение к моральной чистоте и учености этой юной ободинки. Она была, кстати, кажется, первой коренной дагестанкой, горянкой получившей, примерно 350 лет тому назад обширное мусульманское образование, которое включало в себя хорошее знание арабского языка, логики, риторики, юриспруденции и т.д. Патимат Ободинская, в отличие от многих современных аварок, дочерей и внучек лиц поднятых и возвеличенных народов не стала предательницей – она не изменила языку предков, не отвернулась от нашей культуры в угоду ценностям навязываемым со стороны. Патимат – дочь кадия Шабана может считаться идеальной горянкой – по всем параметрам и внешним и внутренним.

Один арабский поэт сказал, примерно тысячу лет тому назад, что «ветер дует не всегда так, как того хотелось бы парусному кораблю, а жизнь проходит не всегда так как хотелось бы людям». По конкретно неизвестным, документально не раскрытым еще причинам между Мухаммадом – сыном Шабана Ободинского, с одной стороны и жителями Хунзаха, включая сына Мухаммад-нуцала Аварского по имени Умма-нуцал, – с другой, стали отношения охлаждаться. Может быть это происходило по причине общего ухудшения экономической ситуации в пределах Иранской империи и в том числе в восточнокавказском регионе по причине изменения транзитных путей международной торговли, а также «коррупции» в центральном аппарате и общего «разложения шахского двора». Но, как бы там ни было, Хунзахская община стала задерживать внесение заработной платы натурой сыну Шабана, в тех количествах которые следовали традиционно «войсковым кадиям», а чтобы привести его в состояние растерянности, припугнуть – даже уменьшенную сумму (зерном) давали не регулярно. Это же, а именно невыплата – полностью или частично – ранее твердо оговоренного содержания, коснулось и учеников медресе, которое содержал этот Мухаммад.

Вопреки тому, что рассказывает один из вариантов устной традиции горного Дагестана, Шабан-кади окончил свою жизнь тихо и мирно, без каких-либо скандалов с нуцалом и хунзахцами. Как-то даже незаметно для окружающих, по всей видимости, в немощи порожденной старостью покинул он этот мир. Однако, следует отметить, что еще при жизни оставил Шабана-кади свою должность сыну Малламухаммаду, больше известному как Кадиясулав «Кадиевич», Это был человек уже показавший себя на службе у Дугри-нуцала, сумевший исполнять с достоинством его волю, как правителя княжества, являвшийся не только хорошим мусульманским ученым, но и организатором науки, что показала, конкретно, жизнь.

Погребен был Шабан сын Исмаила в родном сел. Обода. По причине, вероятно, его большой личной скромности над местом погребения не было поставлено какого-либо крупного и, при этом, богато украшенного надгробного камня, хотя покойный являлся видным государственным деятелем в рамках всего Дагестана и крупным мусульманским ученым. Каким-либо особым почтением со стороны земляков и почитанием со стороны фанатично настроенных масс могила Шабана, в течение, двух, примерно столетий, как видно, не пользовалась, хотя не исключено. Что стоявшая там надгробная плита имела га себе следующую надпись:. «Это – могила лучшего из шейхов народа, главы горских ученых, кадия Шабана Ободинского». Имело же место это по той, думается, простой причине, что в Обода не осталось к XIX в. потомков и кого-либо из более или менее близких родственников Шабана-кади. Такова, к сожалению, судьба могил многих славных людей, вблизи которых не остались проживать их потомки, а у правителей государства руки до стоящих над ними надгробий или мавзолеев почему-либо не доходит. Так исчезает постепенно историческая память в народе, а затем становится на путь деградации и ассимиляции сам этот народ.

В эпоху Кавказской войны, когда имам Шамиль, наряду с ведением военных действий против царских войск и активной защитой от них территории Имамата, стал – будучи по настоящему крупным государственным деятелем - заниматься вопросом поднятия авторитета мусульманской науки и ее носителей в дагестанских горах, положение кардинально изменилось. Проводя в жизнь его политическую линию, наиб Инквачилав Геничутлинский проявил интерес к личности Шабана Ободинского, о котором он, конечно, знал из старинных преданий про становление и распространение исламских наук в родных горах. Поэтому Инквачилав провел опрос среди ободинцев, знающих традицию, и затем обозначил на сельском кладбище, по их подсказке, то место где был захоронен - согласно рассказам стариков, почти два столетия тому назад кадий Шабан. Там наиб Инквачилав приказал поставить достойную плиту с соответствующей арабской надписью (она приведена выше: «Эта – могила… Шабана Ободинского»), причем отметил там и свою роль в увековечивании памяти Шабана Ободинского: «Плита эта была обновлена в 1856/57 году, в то время, когда наибом был на Хунзахском плато ученый Дебир Геничутлинский, а кадием – потомок ученых Мухаммад Ахалчинский, сын кадия Умара».

Мухаммад Ободинский встав на место своего отца и двух братьев-кадиев, унаследовал, естественно, и их религиозно-политические обязанности перед Хунзахской общиной-войском и пред тогдашним правителем Аваристана Уммахан-нуцалом II, сыном Мухаммад-нуцала. В это время, соответствующие, по-видимому, 90-м годам XVII в. сын Шабана оказывает им соответствующее уважение, а также обретает он тогда знакомство с представителями военно-политической верхушки Аварии и становится человеком известным в данных элитарных кругах. Поддерживает он связи и с учеными, что нашло отражение в переписке, часть которой сохранилась до наших дней.

Развитие ситуации в аварских горах просто не могло не иметь связи с экономическим и социально-политическим кризисом, который усиливался на мусульманском Востоке, а особенно на Иранском нагорье – в центре Сефевидской державы, частью которого числился регион Сулакского бассейна. Всестороннее ухудшение жизни вызвало, как видно, раздражение у Мухаммада – младшего брата вышеупомянутого Кадиясулава. Недостатки, которые уже давно имели место в Аварском нуцальстве, проявления несправедливости стали еще более заметными для ее глаз. На жизненные моменты, которые воспринимал ранее Мухаммад-кади сын Шабана-кади Ободинского, как неизбежное зло, с которым, однако, приходится мириться, стал формироваться, постепенно, иной взгляд. Кадий Аваристана, а следовательно – сам реально действующий политик, начал проявлять обостренную реакцию.

В конце концов, в правление все того же Уммахана II – сына Мухаммад-нуцала, 90-е года XVII в., думается, что при иранском шахе Султанхусайне Сефевиде (1694-1722 гг.), когда в пределах империи были увеличены официально «в 2-3 раза» и пошла «ожесточенная борьба» в высших кругах, имперской элиты, противоречия обострились в Аваристане до предела. Мухаммад-кади брат Нурмухаммада-кади Ободинского и Кадиясулава покинул – скорее всего тайно – нуцальскую столицу и осел в каком-то далеком населенном пункте, где явных опасностей для него не имелось.

Находясь в том далеком от Хунзаха месте, Мухаммад-кади Ободинский обвинил, причем по-аварски в письменной форме, светского правителя Аваристана и жителей его столицы в неподчинении Кораническим указаниям. Подразумевалось тут, надо полагать, в первую очередь, сфера права - как уголовного, так и, возможно, наследственного. Затем Мухаммад-кади, брат Нурмухаммада-кади Ободинского и Кадиясулава затронул все те негативные стороны жизни, которые мы можем увидеть во всяком, наверное, даже очень небольшом по площади государстве и почти в каждой, даже самой, вероятно, захудалой столице. Это были: взяточничество; несправедливое отношение к целым общественным словам; пьянство и воровство в среде хунзахцев и других представителей нуцальского «войска»; притеснение ими – как людьми имеющими военную организацию, оружие и специально обученными обращению с последним – жителей раятских селений, большинство которых стояло в долинах Аварского и, особенно, Андийского Койсу. Все это вело, как справедливо написал мудрый, но возможно, несколько не выдержанный кадий Мухаммад Ободинский, к развалу государства как института и к сокращению его территории, что наблюдалось, на примере Аварского нуцальства, «изо дня в день».

Далее, как следует из письма Мухаммада-кади хунзахская элита конца XVII в. практиковала, как то делали, кстати, и в других частях Дагестана, - да и почти на всем, наверное, земном шаре – тайные убийства людей. Применялась эта мера в отношении лиц неуправляемых или чрезмерно дерзких, но приводилась она в действие лишь по коллективному решению, которое принимал узкий круг, и с согласия правителя-нуцала. Ясно, что кадий Мухаммад, когда служил он в должности столичного кадия и, одновременно, канцлера нуцалов Аваристана, был, хотя и опосредствовано, в курсе данных акций. При этом, однако, он лично, без сомненья, и не состоял в числе лиц принимавших решение об убийстве, а точнее – казни, того или иного крайне неудобного человека, мешавшего нормальному функционированию государственного аппарата. Теперь же кадий поднял данный вопрос о неправомочных убийствах «мусульман» в письменной форме – в своем уже упомянутом арабоязычном послании нуцалу и его «войску».

После получения такого текста, Уммахан-нуцал II поступил следующим образом: настроив – через своих близких людей и клевретом – народ Хунзаха против Мухаммада-кади Ободинского, добился того, чтобы предметом неприязни стал не только он, но и все потомство Шабана Ободинского. Никого из них в дальнейшем на какие-либо видные должности в административно-политической системе нуцальства уже не ставили.

В сел. Обода линия родства – идущая от крупного ученого XVII в., преподавателя, который воспитал М. Кудутлинского, организатора учебно-воспитательной системы, которая сохраняла в наших горах свою действительность и результативность до эпохи имама Шамиля, как минимум, общественно-политического деятеля Шабана Ободинского – пресекалась, как установил крупный кавказовед ХХ в. Магомед Шигабудинович Шигабудинов-Ободинский.

Мне, однавко, и килятлинцу Абдулкеримову М.М. посчастливилось видеть в сел. Хунзах в 1937 г. старинную рукописную книгу по грамматике арабского языка, из которой следует, что потомство Шабана Ободинского, идущее через его сына Нурмухаммада-кади сохранялось в горах еще в начале XIX в. Представлял его житель Хунзаха по имени Мухаммад – человек знавший отлично арабский язык, который был сыном хунзахского муллы по имени Иссин (Г1иссин «Малыш»), сына муллы Дибира, сына нурмухаммада-кади. Нужно отметить также, что в сел. Тлох сохраняется потомство от брака между ученым XVII в. Салманом и Патимат – дочерью Шабана-кади Ободинского. Это люди преданные исламу, среди которых не мало хороших ученых.

Сохранился важный по содержанию арабоязычный документ, который был записан в 1666 г. «Кадиясулавом – сыном кадия Шабана Ободинского», причем, в присутствии «эмира эмиров» Дугри-нуцала, нескольких высокогорных аристократов-раисов и других влиятельных лиц с территории Аваристана. Из этого можно сделать вывод, что Шабан-кади, будучи мудрым человеком, который знает законы функционирования государственного механизма и умеет находить пути к сердцам носителей власти, стал приучать заранее аварскую элиту к мусли о будущем переходе должности кадия «войска» нуцалов и канцлера Аварии в руки Кадиясулава.

Свыоего Шабан-кади вроде бы добился. Следующим кадием столицы Аваристана и, одновременно, исполнителем сопутствующих данному званию почетных должностей стал ученый Кадиясулав. Это был человек знавший прекрасно арабский язык, свободно переводивший на него любые мысли изложенные ранее по-аварски и, соответственно, наоборот; человек имевший большой опыт преподавательской работы, а также работы в сферах организации учебного процесса и сложного ведения общего хода линии жизни высшего в Аваристане учебного заведения, человек знавший нормы, как местного древнего права, так и шариата, то есть, права мусульманского, и понимавший объективный для того времени уровень соотношения между ними; человек не только знающий и умный, но и деликатный, относившийся с уважением к большим и к малым, то есть – и к богатым и к бедным.

После полного ухода Шабана Ободинского от своих дел, Дугри-нуцал – правитель Аваристана подготовил соответствующим образом общественное мнение столицы – сделав так, что хунзахцы пожелали видеть кадием и «хозяином» соборной мечети Кадиясулава. Этот общительный, приятный человек справлялся со своими обязанностями, однако, его жизненный путь изменила смерть Дугри-нуцала в 1667/68 г.

К власти в Аваристане пришел Мухаммад-нуцал II, сын Дугри-нуцала I. В какое-то время, но не позднее 1682/83 г. он протащил в кадии Хунзаха, что означало, одновременно, и в нуцальские канцлеры хунзаха по имени Мирмухаммад. Причины тут не ясны, но вряд ли они носили научно-религиозный характер.

При жизни Уммахан-нуцал II (между 1687/88 г. и 1699 г.) кадием столицы Аваристана и нуцальским канцлером был Нурмухаммад-кади, сын Шабана-кади. Известно, что он был знатоком права, причем не только шариата, но и местного адата, который имел тогда хождение при совершении уголовных преступлений.

Библиография

1. Шигабудинов М.Ш. Аул Обода. Махачкала, 1999

2. Иванов М.С. Очерк истории Ирана. М., 1952.

3. Атаев Б.М. Аварцы: язык, история, письменность. Махачкала, 2005.

4. Хрисанф. Сведения об Аварском ханстве, 1828 г. – в кн. «История, география и этнография Дагестана: архивные материалы/под ред. М., 1958.

5. Эльдаров М., Гаджиев А.С. Приглашаем в Дагестан. Махачкала, 1984.

6. Костенецкий Я. Записки об Аварской экспедиции на Кавказе в 1837 г. ПСб, 1851.

7. Брук С.И. Население мира: этно-демографический справочник. М., 1981.

8. Еремян Т.С. Армения в период арабского завоевания. Очерки истории СССР, III-IX вв.

9. Айтберов Т.М. Завказские аварцы: этнос, государственность, законы (XVIII – начало XVIII вв.). Ч. I. Махачкала. 2000.

10. Еремян С.Т. Азербайджан (Албания) в период арабского владычества. – в кн. «Очерки истории СССР, III-IX вв.: кризис рабовладельческой системы и зарождение феодализма на территории СССР/отв.ред. Б.А. Рыбаков. М., 1958».

11. Бердзенишвили Н.А., Дондуа В.Д. Грузинские земли в VII-IX вв. – Очерки истории СССР, III-IX вв.

12. Бартольд В.В. Дагестан. – в кн. «Бартольд В.В. Сочинения. Т. III. М., 1965».

13. Бартольд В.В. Дербент. – Соч., т. III.

14. Артамонов М.И. История хазар. Л., 1962.

15. Айтберов Т. Древний Хунзах и хунзахцы. Махачкала, 1990.

16. Шихсаидов А.Р. Ислам в средневековом Дагестане (VII-XV вв.). Махачкала, 1969.

17. История Дагестана. Т. I. М., 1967.

18. Всемирная история. Т. IV. М., 1958.

19. Петрушевский И.П. Ислам в Иране в VII-XV веках: курс лекций. Л., 1966.

20. Шарль Р. Мусульманское право/с предисл. Е.А. Беляева. М., 1959.

 

Обновлено 27.02.2012 12:51